наброски. просто решила выложить. комп глючит, потеряются еще.. строго не судить. просто подумалось в какой то момент. продолжение будет.

Легкомысленное настроение ее не покидало с самого утра.

Она легко шагала по улицам в своем белом самовязанном сарафане, улицы, конечно же, по-книжному, были залиты жарой и солнцем и еще такой золотистой пылью, какая всегда бывает в такую жару. Сегодня все удавалось. И мама, такая молодая еще мама, с туго завязанными в узел волосами, от этого узла она никак не могла избавится, от него у нее часто болела голова, склонялась с самого утра над своим очередным историческим черепком. Старила. Творила современные вещи на старый лад. И вещи проникались, казалось, теплом ее рук и глаз, становились такими, какие хочется иметь дома, и рассказывать длинную- длинную историю о пра пра пра бабушке и этой вот вазочке. Мама чувствовала время, пропускала его сквозь пальцы как песок.

Оладьи были еще теплыми, мама с самого утра напекла чтобы потом не отвлекаться на мелочи. Впрочем, мелочи эти она всегда делала с удовольствием и хорошо.

Она грызла большое зеленое яблоко и улыбалась. Легко улыбаться когда тебе восемнадцать лет, у тебя каникулы, и в общем то все у тебя хорошо. Ей прочили великое будущее художника, а она просто легко бежала по родным улицам и ей было весело.

В девятнадцать лет она вышла замуж. Глаза застило первое большое чувство. Как будто она нос к носу смотрела на человека, глаза съезжались в кучу и ничего невозможно было уже разглядеть. И не разглядела чего то важного. Он был первым в ее жизни, кто рассмотрел, кто оценил. Кто подарил цветок и с кем впервые поцеловалась в подъезде.

Они даже ни разу так и не поругались. Муж из милого обходительного человека вдруг превратился в бесхребетного рохлю. Она даже и не поняла первое время зачем он на ней женился. А потом увидела. Просто так. Потому что ему было все равно на ком. Так хотела его мама.

Вдруг не стало денег. Его мама считала что не обязана кормить его как раньше. Муж любил лежать на диване и разглагольствовать за жизнь. Она устроилась мыть подъезды, повесив пустые холсты на стены. Утром- на занятиях, вечером- на работу. Казалось что она бежит как белка в колесе. Белка тоже не видит конца пути.

Приходила вечерами и смотрела тупо на эти холсты. Не было ни вдохновения, ни желания взять в руки кисти. Однажды муж холсты выкинул, заявив что они нагоняют на него тоску. И ради того чтобы избавиться от этой своей тоски он даже на пять минут слез со своего продавленного дивана. Она достала альбомный лист для эскизов и закрасила его в черный цвет. Повесила над диваном и сказала, тихо и спокойно: «Тронешь- задушу ночью подушкой». И он впервые увидел, что да. Задушит. Маленькая. Худенькая. Черненькая. И задушит. И испугался. И пожалел что женился. Но деваться уже было некуда. Впрочем, скоро ей надоело волочь на себе его неподъемную тушу вместе с диваном, она не сказав ему ни слова пошла в загс и оформила развод. Вечером забрала краски и ушла. Молча. И больше его не видела.

И мама конечно же все поняла, когда она вернулась назад. В дом, где ей было так светло. Мама не сказала ни слова, просто согрела молока и поставила перед ней большую розовую чашку. Такую детскую и домашнюю. И погладила ее по голове. Подумаешь, двадцать лет. Жизнь только начинается. Она закончила учебу. И села с мамой творить старые черепушки. Работа не радовала, хотелось безумия и полета. Хотелось написать что то такое чтобы все задохнулись. Черепушки хорошо выходили у мамы, с ее покоем и внутренним светом.

Она нервничала и ругалась про себя. Рука не хотела рисовать прямые линии. Выходило нервно и больно. Даже простая ветка выходила как поломанная ветром. Она злилась, а мама ночами разглядывала ее наброски. И по коже бегали мурашки, до того страшно и остро выходило у дочери писать. А дочь писала и прятала картины на чердаке. Ей не нравилось то что у нее выходило.

Мама тайком послала картину на выставку. Вдруг пришло письмо от столичного мецената. Он предлагал организовать и оплатить персональную выставку. От нее требовалось просто приехать. За его счет. Мама долго сжимала в руках письмо и не решалась показать дочери. Когда показала дочь молча пожала плечами. Внутри ее колотило, но внешне она боялась показать. Сглазить боялась.

- Если хочешь, пошли -сказала она.

- но ведь это твое. Твоя душа. Я не могу хотеть. Вернее хотеть я могу, но посылать должна ты, а не я. Ты должна захотеть.

Картины она послала.

Выставка прошла с большим шумом. Меценат оказался седым и добрым. И богатым. Подарил ей на открытии бриллиантовые серьги. Галантно поцеловал руку. Искренне и проникновенно пожелал ей удачи. Его жена стояла рядом с ним как приклеенная. Ее все время подмывало узнать, в туалет жена тоже его конвоирует. Веселая злость плескалась в ней, она все время боялась, что это злость выплеснется через край. Ее фотографировали, она улыбалась своей злой, веселой улыбкой, немного высокомерной и острой как лезвие. Вздергивала маленькую голову с гладко зачесанными назад черными волосами и бриллиантовыми капельками в ушах. Жене мецената это не нравилось. И это веселило ее еще больше.

Выставка прошла на ура. Ею восхищались, ее настандартность и остроту возводили в статус эталона. Она подставляла фотокамерам лицо и улыбалась. Меценат таскал ее по презентациям и выставкам, делал ей имя. Рекламу. Знакомил, представлял. Она злилась, но хохотала. Нервно грызла ногти когда никто не видел. Ей все казалось ненастоящим, искусственным. И бриллианты его она ни разу больше не надевала. Ей казалось что она попала не в свою жизнь.

Жена таскалась с ними хвостиком, из кожи вон лезла чтобы обратить на себя внимание. Это выглядело искусственно и жалко. Однажды она остановила жену возле дамской комнаты и сказала спокойно и равнодушно:

- Вы себя теряете. И напрасно. А вы просто смешны.

А на следующее утро меценат принес ей в постель кофе со свежими тостами. Она улыбнулась в ладони. Ей от него ничего не было нужно. И он сам тоже. И эта ночь была просто ее местью искусственности и праздности, в которую он же ее и вовлек. Она потрепала его по плечу, оделась и вышла. Из номера и из его жизни.