– ты, сволочь. Иди сюда.

Капустин вжал голову в плечи. Никита возвышался над ним на целую голову. Или даже две. Капустин прижал локти к бокам. «Будет бить», - подумал с какой то тоской и обреченностью. Никита любил драться. Особенно он любил бить. Жалкий Капустин уже не боялся. Это раньше, в классе шестом, выходя из квартиры, он пугливо озирался по сторонам, ожидая каждый раз, что из- за угла выскочит огромный толстый Никита и залепит ему сумкой по голове. Никита любил подобные шутки. Со временем Никита вытянулся еще больше, обзавелся горой мускулов, и полным отсутствием мозгов в бритой налысо голове. Капустин перестал бояться, он просто тупо принимал Никитину любовь к битью. Он не жаловался и не жалел себя. И не умел давать сдачи.

Девушка Никиты, высокая, тонкая как тросточка, иногда мелькала в его машине, домой никогда не поднималась, и вообще, никто из подъезда ее не знал. Капустин иногда видел ее во сне. Она ему улыбалась и махала рукой. Что бы это значило, Капустин не понимал, но ему было приятно.

В двадцать девять лет научного сотрудника Капустина вдруг озарила гениальная идея, за что он получил премию. Большую. Он смог купить на нее однокомнатную квартиру в центре и машину родителям. Никита перестал омрачать его жизнь, поскольку так и остался в старенькой хрущевке с сырыми потолками и совмещенным санузлом. О его жизни Капустин ничего не знал. До сегодняшнего дня

… Сегодня утром, Капустин вышел из дома раньше обычного. Он шел не спеша, наслаждаясь непривычной тишиной, умытые ночным ливнем улицы встречали его непривычной для летнего утра свежестью. На душе у Капустина было светло и безмятежно. Соседка Зиночка, круглая, маленькая и веселая, вчера пригласила его на чай. Что она, собственно, от него, Капустина, хотела, он не понимал. Но пришел. С коробкой самых дорогих конфет, которые нашлись в ларьке. Зиночка поахала, покраснела и поулыбалась, и соблазнила таки застенчивого соседа. Капустин сопротивляться не умел. Да не особо то и пытался. В связи с чем сегодня с утра твердо решил сделать предложение обесчещенной им женщине. Обесчещенная женщина тем временем названивала подруге, чтобы почирикать о последних новостях, в том числе и о том ,что мамонты таки ж не вымерли и один из них сегодня у нее ночевал. Потому что у всех нормальных людей совесть и чистота вроде бы как отвалились за ненадобностью, а у этого сохранились в первозданном виде да еще и гипертрофировались от одиночества и тепличных условий жизни. Никто никогда его не предавал, не изменял ему, женщины у него не было, родители- тихие седенькие старички молились на умницу сына, который был у них поздним ребенком, поэтому впитал с молоком матери все их допотопные, дореволюционные жизненные принципы. И самым большим несчастьем в его жизни был всего -то тупой Никита, который лупил его по гениальной башке из любви к процессу.

Капустин шел по улице и улыбался. Ему было тридцать. У него было все. что нужно человеку, включая любимую, хоть и не очень денежную работу, квартиру и женщину. Последнее его особенно радовало. Он катал на языке ее имя, как леденец.

За что кто -то свыше подсунул ему в это утро встречу с Никитой, он не знал. Но с этого момента все пошло наперекосяк. Никита стоял на обочине, изо всех сил стараясь удержать свое пьяное тело в состоянии стоя и держа за волосы худенькую девушку, бил ее по лицу. Девушка молчала и только вздрагивала. Впервые в жизни Капустин ощутил ярость. Ярость, которая выжгла все в его душе и голове. Вспомнилось и собственное унижение. И тяжесть Никитиного кулака. И эта девушка, у которой глаза были большими и лучистыми. С такими глазами кулака не заслуживают. Капустин схватил железный прут от сломанного забора. В голове у него звенело и было темно.

А когда звенеть перестало- Никита лежал на земле и из- под него вытекала страшная черная лужа. Последнее что помнил Капустин перед тем как грохнуться в обморок- огромные, как блюдца, глаза беленькой девушки…

Адвокат был молоденьким и нервным. Заметно волновался на процессах. Заикался и путал слова. Все время норовил назвать Капустина заключенным. Капустину все время хотелось встать и признать свою вину полностью и безоговорочно, только бы человек так не мучился. А еще ему все время хотелось спросить, почем мальчику родители купили такие серьезные корочки. А главное- зачем.

Капустин не любил когда люди так мучились из - за него. Мальчик намучился на шесть лет в колонии общего режима. Капустин помнил, как мама приподнялась и без сил снова упала на лавку. И как заплакал отец.

Через неделю ему пришло письмо от беленькой девушки. Он не решался его открыть. Что она могла ему написать… так и выкинул его непрочитанным.

Капустин выжил. Он стал жилистым и мрачным. И перестал склонять голову. Принцип «не тронь меня и я не трону» намертво въелся в его кожу. Он так до конца и не понял, почему его не убили в потасовке в первый же день. Когда начали объяснять ему кто и что. Он молчал и впервые в жизни дрался. До крови. До смерти. Дрался за единственное, что у него осталось. За человеческое достоинство. Казалось что тот самый железный прут, которым он убил Никиту, врос в его позвоночник. И согнуться уже не представляло возможности физически. Избили до реанимации. Но не убили. И больше не трогали.

Зиночка в душе рассосалась сама собой. Он так и не узнал что с ней стало. На суды она не ходила, писем не писала и ни разу его не посетила.

Часто приходили письма из дома. Мама писала круглым, ученическим почерком, как стало тяжело. Как не платят пенсию и болеет отец. Как некому помочь с огородом. Как машину пришлось продать, потому что не хватает денег. И как она его ждет.

Капустин черными глазами смотрел в потолок и молчал.

Капустину было тридцать восемь. После тюрьмы о прежней работе нечего было и мечтать. Да и вообще о какой либо достойной работе с достойной оплатой… Бывшие коллеги сторонились, друзья давно уже забыли, незнакомые люди на улице обходили стороной, как будто что то чувствовали. Он вернулся в пустую и холодную квартиру. Без денег, без работы, без здоровья, без будущего. Отец пил в черную. Капустин молча посидел на могилке матери, уставясь в одну точку. Мать не дождалась сына всего неделю. Денег на дорогие цветы не было, Капустин собрал по дороге осенние листья. Когда пьяненький отец плакал у него на плече, обхватив его руками, как маленький, говорил про мать, Капустин чернел на глазах. Заперся в ванной, отец всю ночь слышал оттуда стиснутый зубами вой. Боялся. Сына боялся. И за сына тоже боялся. Глушил тоску и безысходность бутылкой.

Через месяц после его возвращения, вдруг в доме нарисовался лучший друг из благополучного прошлого, однокашник Славка Снегирев. Влетел в его жизнь, как ураган, со своим оптимизмом, каким то нелепым доверием к людям и бешеной энергией, пошуршал связями, которыми он обзавелся с некоторых пор, и устроил его сторожем в какую то фирму. Долго извинялся, что ничего лучшего пока не подвернулось. Капустин, впрочем, был ему благодарен. Фирма была маленькая и совсем неизвестная, делала деньги из воздуха, но зарплату, пусть и небольшую, выплачивала исправно. Хватило на то чтобы положить отца в больницу.

Славка был уже пять лет женат фантастически красивой женщине, у него подрастала дочь. Его жена Капустина сначала сторонилась, побаивалась, незаметно прятала дочь за спину. Капустин усмехался, но не обижался, хотя на душе скребло. Потом привыкла и даже стала находить его очень приятным и интересным собеседником, когда он открывал рот. Это случалось редко и требовало больших усилий с его стороны, но отказать ей он не мог.

Славка всегда был человеком добрым, хоть и безалаберным, изо всех сил пытался вытянуть Капустина из его одиночества и отчужденности. Капустин его не поощрял, но и не сопротивлялся, исправно присутствуя на Славкиных «домашних посиделках» и честно пытаясь вжиться в нормальную жизнь. Вжиться получалось с трудом. Вернее никак не получалось. Но посещения Славкиного дома с неизменным чаем с травами, яблочным пирогом и Славкиными рассуждениями «за жизнь» стали необходимы как воздух. Отогревал душу. Потихоньку, чтоб никто не заметил, протягивал руки к чужому очагу. Чтоб хоть чуть -чуть стало теплее. Хоть издалека. Хоть рядом погреться. В этом доме казалось время течет медленно и сладко. Как теплый мед.

- Капустин, - весело орал в трубку Славка, стараясь перекричать гул голосов. – Сопроводи ты мою жену на эту вечеринку! Капустин, ты мне бутылку проспорил тут. Я тебе ее прощаю. Сопроводи, а! Ну будь человеком. Заказчик прижал, зараза, не получится вырваться. А она так ждала. Капустин, друг, ну выручи.

Славке жизнь казалась чередой забавных недоразумений, иногда приятных ,иногда не очень. Жил он легко и не особо задумывался.

Капустин покорно поплелся к шкафу. Бутылку он действительно проспорил. Да и просто, отказать Славке не мог. С него не убудет. Но на такие вечеринки в джинсах не ходят.

Славкина жена улыбнулась, увидев Капустина, быстренько стянула с него отвратительный рыжий галстук, повязала новый, Славкин, синий в серую с черным полоску. Она была красива до умопомрачения, Капустин даже боялся предложить ей руку. Она сама взяла его за локоть.

С непривычки он чувствовал себя неуютно и с трудом заставлял себя двигаться, ходить, здороваться с совершенно незнакомыми людьми. Славкина жена пила бокал за бокалом, он уже перестал удивляться, просто старался не терять ее из поля зрения. Она мелькала среди гостей, с кем -то болтала, смеялась, танцевала, была оживлена и довольна и Капустин неосознанно любовался ею.

А потом вдруг она оказалась рядом, крепко схватила его за руку, подпрыгивая на месте от возбуждения:

- Идемте танцевать. Идемте. Вы не можете отказать даме. Дама слегка пьяна, но все равно отказать не можете.

Капустин усмехнулся и послушно пошел за нею. Прошло уже столько лет с тех пор как он дотрагивался до женщины. Платье желтое, скользкое, обнимало ее талию как вторая кожа, тонкая и теплая, от нее пахло мартини и чем -то еще, дорогим и свежим. И глаза, черные, горячие, какие -то безумные глаза. Капустин беспомощно и неумело топтался в танце, чувствуя, как она все теснее прижимается к нему, жарко дыша ему в шею, бормотала что- то не останавливаясь и сбиваясь, чуть –чуть по обыкновению картавя, о ненужности, о том, какой он волшебный человек, что жизнь пустая, а тут он, что она готова на все за одно его слово... Капустин уже не особо прислушивался.

Только вдруг отчетливо накатило сознание того, что что- то сейчас закончится. Что -то дорогое и важное. Стало больно и горько в том месте, где обычно бывает сердце. Капустин почувствовал давно уже забытую резь в глазах.

Капустин глубоко вздохнул и отстранился. Она смотрела на него, не мигая, жалобно кривя губы, потрясающе красивая. И потрясающе запретная. Жена лучшего друга. Капустин прокашлялся.

- Нам пора. Уже далеко заполночь.

Он взял ее за руку, как маленькую и повел к выходу. Она шла за ним, опустив голову.

Капустин проводил ее до дверей Славкиного дома, засунул руки в карманы дешевого пуховика, чтобы спрятать, как они дрожат.

- Идите домой. Муж наверное уже вернулся, -сказал Капустин и быстро развернувшись, побежал по лестнице.

Он шел по ночному городу. Шел и думал. Думал, как теперь суметь осторожно и незаметно исчезнуть из Славкиной жизни, ничего не объясняя. Как больше не появляться в их доме, не искушать судьбу. Не посягать на святое.

Он смахнул неожиданные непривычные слезы и сжал зубы. Он поступил правильно и ни о чем не жалел. Он не имел права жалеть. Но от этого не становилось легче или радостнее. И вокруг казалось черно и безнадежно. Он устал терять. Абсолютное невыносимое одиночество наваливалось на него всей своей уже, как вдруг оказалось, успевшей позабыться тяжестью, под которой подгибались колени.

Около своего дома остановился, сел на покосившуюся лавочку. Обхватил голову руками. Надо пережить. Это тоже надо как- то пережить. Капустин сдавливал голову изо всех сил, будто надеялся выдавить из нее все мысли. Всю боль и обиду.

Тяжело вздохнул. Выбил из пачки сигарету. Закурил.

- Сережа, - вдруг окликнул его чей то голос.

Капустин вздрогнул и обернулся. И натолкнулся глазами прямо на серые лучистые глаза. Из далекого, и как будто забытого уже прошлого. Они смотрели на него и улыбались.